Главная  Читальня  Ссылки  О проекте  Контакты 

LI

Восемнадцать лет Генри выпускал фордовскую модель Т. Вначале ему пришлось драться за нее со всем миром, теперь война началась снова. Агенты по продаже говорили, что модель устарела; публика требовала новых моделей, новых фасонов, новой окраски,- а Генри в ответ на это ежегодно выпускал два миллиона экземпляров модели Т любого цвета, при условии, что этот цвет-черный. Фордовский "родстер" с поднятым верхом смахивал на старый дамский капор. "Седан" был черным квадратным ящиком. Двухместную машину прозвали "курятником". Все эти машины двигаются и будут двигаться еще добрых двадцать лет, и это-то и нужно американцам, говорил Генри Форд.

Но соперники Генри думали иначе; они думали, что американцы хотят идти в ногу со своими соседями, а то и обогнать их. Они считали, что современный мир требует изящества, шика, фасона, блеска, "перца", "гвоздя",-уже одно разнообразие этих слов указывало на то, какое множество людей раздумывало над этим. Покупатель требует скорости, так почему же не придать автомобилю форму, вызывающую представление о скорости? Что же касается цвета, берите пример с людей: мужчины носят яркие шелковые рубашки и полосатые свитеры и галстуки и носки под цвет; женщины, не довольствуясь пестротой нарядов, красят губы и ногти на руках и ногах.

На нью-йоркской автомобильной выставке маклеры ударились в поэзию, рекламируя свои изделия. "Мотылек выпорхнул из куколки!"-восклицал один. "Бесшумный полет его стремительного бега",-говорилось в рекламах Рео. Джордан предлагал "блистательное купе цвета золотистой охры". Бюик похвалялся "спортивным серым родстером, обитым серой змеиной кожей". Додж побил рекорд "новым двухместным автомобилем ярко-кремового цвета с синим верхом и красной отделкой".

Именно это Генри и называл "гнусным ориентализмом"; и он прилагал все усилия, чтобы предохранить от него свое благопристойное предприятие. Он выпустил пятнадцатимиллионный черный "дамский капор" и послал его в триумфальный пробег по Америке. Он выкидывал тех служащих, которые предлагали изменить модель. Год за годом он выкидывал их всякий раз, как они осмеливались противиться его воле.

Но была одна инстанция, еще более могущественная, чем Генри,-потребитель автомобилей. Мало-помалу шевроле и плимуты лезли в гору, а форды сползали под гору, и Генри пришлось сократить производство и уволить десятки тысяч рабочих. Упрямейший из знаменитых людей Америки по-прежнему настаивал, что модель его автомобиля никогда, никогда не будет изменена; но весной следующего года он понял, что его карта бита и что пора подумать о новом форде.

Прощай еще одна веха Америки! На "жестяных Лиззи" ездили по всем дорогам мира, их бегало по меньшей мере десять миллионов; теперь их число будет постепенно уменьшаться, и придет день, когда они станут такой же редкостью, как ветераны Гражданской войны. Генри рассчитал, что за девятнадцать лет своего существования "жестяные Лиззи" принесли семь миллиардов долларов тем, кто делал и обслуживал их; а пользу, принесенную ими, кто подсчитает?

LII

Перед автомобильным королем встала гигантская задача. Большинство из его сорока пяти тысяч станков изготовляли одну какую-нибудь деталь; их приходилось либо переделывать, либо выбрасывать. Для каждой автомобильной части нужно было изготовить новый штамп; а частей было больше пяти тысяч. Предприятие пришлось закрыть, сохранив только завод в Хайленд-Парке, где изготовлялись запасные части для старых автомобилей. Генри собирался поставить совершенно новое производство на заводе Ривер-Руж, расширив его площадь на полтора миллиона футов.

Среди сотни тысяч уволенных рабочих трудно было даже заметить скромного специалиста по завинчиванию гаек. Несколько месяцев Эбнер пробавлялся случайной работой, но денег не хватало, и пришлось тронуть сбережения. К счастью, сын его, Джон, не был уволен, он работал по реконструкции станков; ему опять удалось замолвить словечко за старика отца. Эбнера взяли в уборщики на самую низкооплачиваемую должность, и он носился по цехам, подметая мусор за рабочими. И то ладно, он получал шестидолларовый минимум, и его семья снова была в безопасности.

Он видел, какая огромная работа идет вокруг, и слышал о том, что это еще не все. Он видел, как электрические краны хватали огромные машины и опускали на грузовики, а те отвозили их на заводы для реконструкции или в Ривер-Руж для установки. Часть оборудования грузилась на суда-целый тракторный завод перебрасывали в Ирландию. На Ривер-Руж были установлены транспортеры, общей длиной в двадцать семь миль для подачи материалов и доставки готовых частей на главный сборочный конвейер. Были изготовлены новые станки еще невиданной мощности. На старом заводе штамповка рам производилась двухсоттысячефунтовым прессом; пресс, изготовленный для нового завода, был в два с половиной раза больше.

Прошло пять месяцев, прежде чем закончилась вся эта работа; а между тем автомобильный мир ломал голову над величайшей тайной своего века. Каков будет новый форд? Как его назовут, сколько в нем будет лошадиных сил, сколько он будет стоить? Генри и верхушка его служащих знали, но хранили молчание. Эбнер знал только то, что сообщалось в газетах, а там каждую неделю сообщалось что-нибудь другое. Новый автомобиль-де готов и прошел испытания - но скрытый под кузовом старой модели Т, так, чтобы никто ничего не знал. Сам Генри, сидя за рулем, проехался на новой машине, но только за высоким забором. Это сверхмощная машина, и фоторепортеры пытались заснять ее сверхмощными аппаратами.

Тайна сохранялась до последней минуты. Новые автомобили уже были в производстве; образцы, зашитые в холщовые мешки, были отправлены в демонстрационные помещения. Поступило четыреста тысяч предварительных заказов-покупали поросенка в мешке. Пять дней подряд, после того как новый автомобиль был пущен в продажу, Фордовская автомобильная компания печатала огромные рекламы в пяти тысячах газет по всей Америке. Генри сообщал, что новая модель А имеет стандартную шестереночную передачу и тормоз на каждом колесе; а также, что новый автомобиль "элегантного фасона" и "слегка европеизирован в смысле отделки кузова и его формы". Где ты, старая Америка!

В Нью-Йорке агенты Форда во фраках продемонстрировали новый автомобиль перед фешенебельной публикой, собравшейся в отеле Уолдорф. На следующий день четверть миллиона покупателей штурмовали двери семидесяти шести посреднических контор; уличное движение застопорилось, и, чтобы удовлетворить любопытство публики, пришлось на неделю снять помещение Мэдисон Сквер-Гарден. Публика узнала, что можно приобрести автомобиль любой расцветки при условии, что он будет цвета "выжженной аравийской пустыни со светло-песочной окантовкой", или цвета "вороненой стали с серебристой окантовкой", или цвета "голубых вод Ниагарского водопада с серебристой окантовкой", или цвета "утренней зари" и опять же с серебристой окантовкой.

"Гнусный ориентализм" победил; новая модель имела такой успех, что в первые полгода Генри пришлось выпустить миллион автомобилей.

LIII

Эбнер Шатт снова был на хорошо знакомой ему работе-завинчивал гайки. Теперь он завинчивал гайки на модной машине и чувствовал, что его общественное положение окрепло. Правда, давалось это не даром; он работал на Ривер-Руж, и ему ежедневно приходилось проезжать немалый путь: и денег стоит, и не так уж приятно зимой.

Дети его продолжали подниматься по общественной лестнице. Джон Крок Шатт перешел с еженедельных получек на месячный оклад. Он познакомился с дочерью мастера своего отдела и обручился с ней; молодая чета собиралась купить дом в таком фешенебельном районе, что родителям Джона стыдно будет подъезжать к нему в своем стареньком форде.

Дэйзи также была на пути к осуществлению своих заветных желаний. Она получила место в конторе предприятия, которое изготовляло подушки для фордовских автомобилей. Она зарабатывала двадцать три с половиной доллара в неделю, изучила свою работу и, следуя прописной морали, блюла интересы нанимателя, как свои. Каждый вечер она приходила домой с ворохом сплетен о том, что делается в этом небольшом подсобном предприятии; вскоре ее родители уже знали фамилии, внешность, заработки всего штата начальников и служащих, которые вели отчетность и руководили изготовлением подушек.

Не то было с Генри Шаттом. Он тоже преуспевал, но Эбнер и Милли мало что знали об этом. Однако произошло событие, о котором заговорили газеты: Генри попал в перестрелку, и его посадили в тюрьму по обвинению в убийстве. Дэйзи объяснила родителям, что Генри не виноват; он не преступник, а герой, который защищал собственность своего хозяина от шайки бандитов. То обстоятельство, что "собственностью" была машина, груженная спиртными напитками, едва ли обрадовало благочестивых прихожан преподобного Оргута.

На этот раз Эбнер и его пастор были бессильны помочь ему. Но у Генри были теперь могущественные друзья; они наняли ловкого адвоката, а когда начался судебный процесс, нашлись свидетели, которые показали, что во время перестрелки Генри играл с ними на биллиарде, и его оправдали. На время он исчез из города и пропадал до тех пор, пока не прихлопнули главаря бандитской шайки. Тогда он появился снова, веселый, как всегда, и у старика Тома опять завелись карманные деньги, и Дэйзи знала все тайны контрабандистов, которые правили Детройтом.

Томми продолжал делать карьеру футболиста, отличаясь в школьной команде; он закончил сезон в блеске славы, забив гол через все поле. Такой внезапный успех может вскружить голову, но у Томми, по-видимому, хватало выдержки, да и пример Джона и Дэйзи, преуспевающих на настоящей работе, действовал на него отрезвляюще. Это был красивый парень с темными волосами, нежным цветом лица, усыпанного веснушками. Родители Томми считали его "хорошим мальчиком", не поддающимся соблазнам спортивной жизни; но он не избавился от привычки относиться ко всему критически, привитой ему его "красными" учителями. Замечания, которые он отпускал по адресу феодального властителя Дирборна, казались его почтительным родителям кощунством.

Но настроение Томми разделяли многие и не только в школах "Красные" издавали свои газеты, на предприятии завелись смутьяны и насмешники, их становилось все больше и больше. Куклуксклановцы стушевались, и даже туповатому Эбнеру стало ясно, что им не удалось сделать всех американцев "патриотами". С Америкой творилось что-то неладное; но, поскольку Генри перестал издавать "Дирборн индепендент", Эбнер не имел больше возможности узнать, в чем тут дело.

LIV

Царствование Осторожного Кальвина пришло к своему достойному концу, и уже был новый президент, по прозванию "Великий инженер". Все магнаты промышленности, в том числе и Генри Форд, поддерживали его, и Эбнер прочел в газете их мнение о нем и уверовал, что он именно тот самый человек, который должен стоять во главе Америки-страны великого бизнеса. "Новый капитализм" расцветал, как подсолнечник, и деньгами сорили направо и налево. Автомобильный король в одном из своих многочисленных интервью сказал, что в наши дни молодые люди должны богатеть, не сберегая деньги, а расходуя их. "Два автомобиля в каждом гараже и две курицы в каждом горшке",-поддакнул Герберт Гувер.

Семейство Шатт было из тех, к кому Генри и Герберт относились с одобрением. Это была уже "семья с тремя автомобилями", поскольку Заводила приобрел быстроходную машину, в которой он разъезжал с револьвером в кармане, улаживая всевозможные затруднения своего босса. Шатты вот-вот должны были стать "семьей с четырьмя автомобилями", так как Томми считал, что центру нападения как-то не к лицу ездить в школу на велосипеде.

Но в первый год царствования "Великого инженера" на небе вдруг появилось облачко. Небольшое, разумеется, и оно не обеспокоило малосведущего Эбнера; он даже обрадовался ему, наученный своим хозяином остерегаться Уолл-стрит и "международных банкиров"-в большинстве своем евреев. Когда Эбнер прочел в вечерней газете о панике на бирже и о том, как миллиардные ценности в несколько часов превратились в ничто, он сказал: "Так им и надо. Не своим трудом эти молодчики заработали деньги!"

Может быть, так оно и было, но это не меняло того факта, что именно эти молодчики тратили деньги, а теперь тратить стало нечего. Этими молодчиками были не только спекулянты с Уолл-стрит, но и мелкие городские лавочники; даже чистильщики сапог, продавцы содовой и фермеры звонили по телефону в местные филиалы маклерских контор и играли на повышении. Биржевая лихорадка охватила всю Америку, и это было неизбежным следствием тех теорий о вечном и общедоступном благополучии, которые проповедовали газеты. Нажива тут под рукой, и если это такое верное дело, то почему маленьким людям не получить своей доли? Зачем оставлять все Уолл-стрит?

Так рассуждали маленькие люди, и вот теперь они остались на мели. Не на что было купить новый форд, о котором они мечтали, если же автомобиль уже был куплен, нечем было погашать платежи. Это печальное открытие, сделанное миллионами людей от Бэнгора до Сан-Диего, явилось новым экономическим фактором, который далеко не сразу был обнаружен и понят крупными дельцами, их экономистами и редакторами их газет.

Первая паника продолжалась несколько дней; затем она кончилась, и наступило полное тревоги затишье. Президент Гувер пригласил на совещание самых крупных предпринимателей, чтобы обсудить необходимые меры, и эти почтенные лекари собрались и порешили, что Америка должна иметь доверие, и они велели Америке иметь его. Генри Форд участвовал в совещании, и когда оно закончилось, он всем показал пример: сообщил журналистам, что Фордовская автомобильная компания так уверена в будущем Америки, что повышает на своих заводах минимум заработной платы до семи долларов в день.

Широкий жест, которым Генри снова заслужил громкие аплодисменты, уже не раз использованные им для увеличения сбыта своих автомобилей. Нашлось, правда, несколько нытиков, которые заявили, что, с тех пор как шестнадцать лет назад Генри установил пятидолларовый минимум заработной платы, стоимость жизни в районе Детройта почти удвоилась и, следовательно, новая, семидолларовая заработная плата гораздо ниже старой. Кроме того, Генри ни словом не обмолвился, сколько рабочих будет получать новую заработную плату; ничто не мешало ему увольнять рабочих, к чему он немедленно и приступил. До своего заявления Генри выплачивал шестидолларовый минимум двумстам тысячам рабочих; сразу после него он стал выплачивать семидолларовый минимум ста сорока пяти тысячам рабочих. Умножьте и вычтите, и вы увидите сами, как Генри содействовал повышению покупательной способности американских рабочих!

LV

Джон Крок Шатт теперь был специалистом по сварке сопротивлением в огромном инструментальном цехе завода Ривер-Руж. Это был новый и совершенно изумительный способ, который превращал различные автомобильные части в сплошные куски стали. Джон весь был погружен в процесс сварки и в рабочие часы ни о чем другом не думал; в свободное время он любил поговорить о своей работе или почитать в технических журналах о стали. Каждый день изготовлялись новые сорта, и чем больше будешь знать, тем выше будет жалованье.

Джон был круглолицый, румяный, всем довольный, он так и сиял от благополучия. Он был женат на элегантной молодой леди, которая окончила среднюю школу, где принадлежала к тайному обществу, что оградило ее от контакта с нежелательными соученицами. Молодые супруги приобрели дом в районе, доступном только избранным, и это избавило их от общения с людьми, которым не по средствам заплатить за свое жилище восемь тысяч долларов. Джон и Аннабел ежемесячно выплачивали семьдесят пять долларов плюс проценты; "вилла" была нарядная, но построена на скорую руку, и в будущем ее владельцев ожидали солидные счета за ремонт. Но они не тревожились, ибо были уверены, что, пока люди ездят в автомобилях, специальность Джона себя оправдает.

Молодые супруги были воспитаны при системе промышленного феодализма. Джон и Аннабел сочли бы за оскорбление, если бы кто-нибудь сказал им об этом; но в действительности их ум был отштампован для восприятия нескольких идей с такой же точностью и неумолимостью, как стальные детали, которые миллионами выпускались фордовскими заводами. Существовала особая иерархия, в основу которой был положен доход. Аннабел общалась с женами людей своего ранга, заботливо избегала тех, кто стоял ниже, и открыто и настойчиво искала доступа к тем, кто был рангом выше. Ниже ее были рабы промышленности, полчища наемников; над нею-высокое начальство, а на вершине-хозяева, неисповедимые, богоподобные, о ком постоянно говорили, подбирая крохи сплетен и радуясь им, как сокровищам.

"Фордовская империя" была не метафора, а факт, не издевка, а социологическое определение. Генри значил больше, чем любой феодальный владыка, потому что он обладал не только силой кошелька, но и силой печати и радио; для своих вассалов он был вездесущ, он был владыкой не только их хлеба и масла, но и их мыслей и идеалов. Джона обучили делать сталь для Генри, а также восхищаться им и почитать его. Чем больше Джон это делал, тем больше он преуспевал, а чем больше он преуспевал, тем больше он восхищался своим хозяином и почитал его. С точки зрения Джона и Аннабел, это был высоконравственный круг.

Так же обстояло дело и с остальными членами семейства Шатт, пробивавшими себе путь в мире, который существовал для автомобильных и финансовых королей Детройта и по их милости. Эбнер и Милли были самыми презренными из рабов, на стене у них висели портреты их владыки, вырезанные из воскресных приложений, выполняя то же назначение, что и православные иконы. Они испытывали блаженство от сознания, что их старший сын завоевывает положение на службе у Генри и что за их Дэйзи ухаживает подающий надежды молодой бухгалтер из конторы Генри. Они надеялись, что юношеское бунтарство Томми пройдет и что он также станет приверженцем Генри; все, что было плохого, они относили за счет его порочных подчиненных, злоупотреблявших доверием великого и доброго господина, который был строг, несправедлив, милостив, но мудр.

Впрочем, верно и то, что служишь ли ты хозяину, или бунтуешь против него, все равно он распоряжается твоей жизнью. Это относилось и к Генри Форду Шатту, который был как бы вне закона, некий Робин Гуд, скрывающийся в Шервудском лесу. Генри, совращенный с пути истинного, глумился над всеми великими мира сего и утверждал, что все они жулики и взяточники почище его. Но даже и так, разве не пускался он в опасный путь для того, чтобы они могли приготовить коктейли для своих попоек? Разве не рисковал он много раз своей жизнью, защищая их собственность? Генри Форд не пил и не угощал вином в своем доме; но большинство его высших служащих делали и то и другое, да и сам Генри нуждался в кое-каких услугах, которые мог оказать Генри Шатт. И ему суждено было порадовать отцовское сердце, встав под знамя автомобильного короля.

LVI

На бирже снова произошла паника; затем еще и еще-через длинные и короткие промежутки. Деловая жизнь Америки замерла. Затем она стала чахнуть и, наконец, скончалась. Сбыт падал, торговые агенты аннулировали заказы; страх пополз от розничных торговцев к оптовикам, затем к транспортным конторам и промышленникам, затем к первоисточникам сырья и энергии. Прибыли иссякали, и акции падали. "У рынка провалилось дно",-говорили маклеры, увольняли своих служащих, закрывали конторы и шли на пристань Ист-Ривер и бросались в воду или подымались в лифте на крыши зданий, в которых помещались их конторы, и летели через перила вниз головой.

От первого краха и до кульминационного пункта кризиса прошло три с половиной года-почти все царствование "Великого инженера". Кризис отравил жизнь бедняги Герберта, потому что он не видел за собой вины и все же принужден был принимать упреки. Все, что он мог придумать, это заставить конгресс утвердить огромные субсидии его друзьям и благодетелям, крупным банкам и трестам, которые дали денег на предвыборную кампанию. Предполагалось, что эти субсидии просочатся к потребителю и будут содействовать оживлению торговли. Но случилось так, что деньги застряли в банках; банки не могли открывать кредит, если не рассчитывали на прибыль, а как мог предприниматель гарантировать прибыль, когда не было никого, кто бы мог тратить деньги? Это был конец эры процветания.

Американец, текущий счет которого шел на убыль, естественно, первым долгом экономил на том, что оставался при старом автомобиле и не покупал нового. Поэтому первый удар пришелся по автомобильной промышленности. В год с небольшим только в одном Детройте 175 тысяч рабочих очутились без работы. Город оказывал помощь сорока тысячам остро нуждающихся семейств, и дефицит его достиг 46 миллионов долларов.

Естественно, автомобильным промышленникам пришлось сократить излишки, хранимые в банках, а простые люди были вынуждены изымать вклады, чтобы дотянуть до конца недели. И вот как-то Эбнер Шатт, выйдя из ворот завода, купил у знакомого газетчика вечернюю газету и увидел заголовок, сообщавший о затруднениях одного банка, а этот банк был именно тот, в котором он хранил свои сбережения. Дрожа от страха, он кинулся к своему потрепанному "форду", к одной из многих моделей Т, выстроившихся в отведенном для них месте. Он помчался к банку, но, разумеется, часы приема уже кончились, и ему не оставалось ничего другого, как стоять перед закрытой дверью и расспрашивать других вкладчиков, не менее его напуганных и несведущих.

Крах банка! Эбнер всегда уповал на это солидное учреждение с внушительными колоннами и бронзовыми перилами так же, как он уповал на Генри Форда, на правительство Соединенных Штатов и своего бога, которому он вверил свое вечное будущее; эта четверка была нерушима на веки веков, она была выше и вне понимания бедного трудящегося люда. И вдруг он узнал, что банк может лопнуть, и что правительство взяло его под опеку, и что никто не сможет получить свои деньги, по крайней мере в течение некоторого времени. Но в конце концов все уладится, успокаивали газеты; когда затрагивались такие темы, то в заключение всегда говорилось, что Америка крепка, и что в конце концов все уладится, и что требуется только одно- "доверие".

На следующее утро Эбнер рассказал мастеру о своей беде и попросил разрешения уйти часа на два, чтобы получить в банке деньги. Мастер ответил приветливо: "Ладно, Шатт, ступай в банк по своим делам, но раньше возьми расчет, нам, знаешь, нужны рабочие, которые не бросают работу среди дня, а потом я давно замечаю, что ты не управляешься с работой".

И вот Эбнер стоял посреди мастерской, слезы текли по его щекам, он умолял начальника, снова и снова рассказывал ему длинную историю о том, как давно он работает на великого и доброго мистера Генри-вот уже двадцать восемь лет, и, казалось бы, это должно дать кое-какие права. "Как же это, мистер, ведь у меня жена и дети, что же я буду делать?" Но мастер был неумолим. Дело в том, что он получил распоряжение немедленно уволить десяток рабочих, и он все раздумывал, на ком остановить выбор, и вот этот несчастный старикан сам напросился; высунул голову и-хрясь, топор опустился. Мастер в конце концов всего только человек, и не очень-то весело смотреть, как такая старая кляча трусит от станка к станку, уставленных в ряд длиной с полквартала, и не поспевает, и еще нужно покрикивать на него. Когда в цехе надо наводить экономию, неплохо начинать с того, что может сберечь мастеру голосовые связки.

Лет двадцать назад, когда Генри был еще идеалистом, он провел на своем предприятии перепись и, убедившись, что процент старых рабочих меньше процента стариков в населении Америки, отдал управляющим приказ принимать на работу побольше стариков. Но теперь мир изменился. Предприятие Генри выросло в десять раз, и сам Генри стал стариком; он перепоручил свои заботы другим и старался не ведать, что они творят.

LVII

И вот Эбнер снова очутился на улице, и в таком настроении, что не имел бы ничего против, чтобы один из мчавшихся по улице автомобилей налетел на него и отправил в мир иной. Он подъехал к закрытому банку и постоял немного перед дверью, обмениваясь скорбными замечаниями с товарищами по несчастью,-это было перед тем, как все банки Детройта закрылись, и пятьдесят тысяч семейств сели на мель вместе с Шаттами. На двери висело объявление, гласившее, что банк закрыт по приказу правительственного инспектора. Хотите знать больше, купите газету-если вам удалось получить из банка достаточно денег.

Эбнер не решался вернуться домой с такими убийственными вестями. Он объехал другие автомобильные заводы и мастерские. Рабочие, уволенные с фордовского завода, где они получали семь долларов в день, нередко устраивались на предприятиях, изготовлявших автомобильные части для Форда, и работали за два-три доллара в день. Это был тоже один из трюков, с помощью которых Генри втирал очки рабочим и читателям его интервью. Все больше и больше отдавал он на откуп изготовление частей и всегда на таких условиях, что предприятие, выполнявшее его заказ, выжимало все соки из рабочих. Никто не мог взвалить на Генри ответственность за заработную плату, выплачиваемую тем, кто изготовлял для его автомобилей подушки, или шины, или счетчики, или стеклоочистители, или другие принадлежности.

Но как раз теперь ни одно из этих предприятий не производило набора; у ворот многих заводов стояли сторожа, которые даже не допускали в контору: "Нет работы, приятель". Иногда у контор стояли длинные очереди, и Эбнер видел, как много на рынке труда рабочих получше его. Ему уже стукнуло пятьдесят три года, у него были седые волосы, глубокие морщины на лице и расслабленная походка,-словом, он потерпел поражение еще до начала боя.

Он стал одним из тех, кто зимой прочищает дымоходы, а летом подстригает газоны и берется за любую работу. Больше доллара в день на таком деле не заработаешь; то и дело приходили люди и предлагали свои услуги в обмен на обед. Богачи, давая кому-нибудь работу, всегда подчеркивали это, а затем шли играть в бридж или на званый обед, где обсуждались проблемы современности, и они говорили, что большинство безработных отказывается от работы, когда им предлагаешь ее.

Другие члены семейства Шатт пока еще каждую неделю получали заработную плату. Но Дэйзи только что вышла замуж за своего бухгалтера; ну и подарочек преподнесла ей компания по изготовлению подушек! Начальник Дэйзи сообщил ей, что он очень сожалеет, но у них есть распоряжение уволить двести служащих, и все замужние женщины получат расчет.

Итак, Дэйзи пришлось жить на жалование бухгалтера; он был занят два дня в неделю и не был уверен, что сохранит даже эту работу. Ради экономии молодая чета поселилась с родителями Дэйзи, которые погасили платежи за свой дом. Дэйзи садилась в маленький "курятник", который они с мужем купили, и целый день разъезжала в поисках работы. Когда она окончательно убедилась, что молодой замужней женщине невозможно устроиться на работу, она решила продать машину, но, по-видимому, эта мысль пришла в голову стольким людям, что рынок был забит автомобилями; тысячи подержанных автомобилей вывозились из Детройта, только чтобы не дать цене упасть до нуля. В конце концов Дэйзи взяла сорок два доллара за автомобиль, который был куплен за двести двадцать пять.

LVIII

Сто тысяч семейств Хайленд-Парка были заняты тем же, чем и семейство Шатт,-раздумывали, как бы достать немного денег. Самые бедные выпрашивали пять центов на сандвичи; самые богатые пытались занять миллион, чтобы спасти банк или промышленное предприятие. В высших общественных кругах появилась новая мода: если в былые времена спекулянт или финансист хвастал тем, сколько он нажил на той или иной сделке, то теперь он хвастал тем, сколько потерял. Довольно странный повод для похвальбы, но другого не было.

Когда товаров мало, цены поднимаются; а когда денег мало, цены падают на все, кроме как на деньги. Эбнер и Милли проводили грустные дни и ночи, совещаясь, как бы обойти этот экономический закон. Поскольку ни он, ни она ничего не знали о таких законах, они не могли понять, что случилось с ценами на дома, мебель, автомобили. Когда Эбнер и Дэйзи продавали или закладывали что-нибудь, Милли бранила их за то, что они не получили настоящей цены. Всю жизнь она скаредничала, держалась за каждый грош, жаловалась на молодежь, которая хотела бы все промотать. А теперь выходило так, что копи, не копи,-один черт.

Шаттам не по силам были даже налоги на дом, и они хотели продать его и переехать в меблированные комнаты. Но что можно было получить за дом в Хайленд-Парке? Генри Форд сыграл с этим городом скверную шутку, когда перенес свой большой завод в Ривер-Руж, за десять-двенадцать миль от Хайленд-Парка; все фордовские рабочие стали продавать свои дома, и цена на недвижимость резко упала. Теперь две трети населения города были без работы, и под дом нельзя было получить даже сотни-другой долларов.

Шатты решили выйти из затруднения, сдавая комнаты внаем. Они потеснились, и началась неудачливая охота за деньгами рабочих, которые сами жили под постоянной угрозой безработицы. Они пускались на любые хитрости, чтобы хоть на несколько дней иметь крышу над головой и кусок во рту; а бедняжку Милли обмануть было нетрудно. Вскоре подвернулся подходящий парень, который имел работу, но он начал приставать к Дэйзи, к честной замужней женщине, посещавшей церковь. Когда она отвергла его, он разобиделся и отплатил ей тем, что надул их долларов на пятнадцать.

Старик Том, который в последнее время уже еле двигался, умер в первую зиму кризиса. С помощью детей Эбнер и Милли устроили его похороны, но когда год спустя старенькая бабушка последовала за ним, семейству Шатт пришлось пойти на унижение и предоставить городу схоронить ее. Тому, кто этого не переживал, трудно понять, как удручающе действует это на бедняка, который всегда сводил концы с концами и сохранял "респектабельность". Теперь Эбнеру пришлось махнуть рукой на то, что его второй сын контрабандист и бандит, и не, препятствовать Милли с благодарностью принимать от Генри деньги. К несчастью, в делах Генри тоже был застой; все клиенты покупают дешевые сорта, говорил он.

Даже футбольная промышленность переживала кризис. Щедрые "старички" колледжа, по примеру прочих, начали приносить извинения, а спортивный комитет препровождал их футболистам. Томми был хорошим игроком, его ни в чем нельзя упрекнуть, говорил комитет, но где найдешь легкую работу,-придется ему топить печи и прислуживать за столом. Полгода такой жизни было достаточно, чтобы изменить его отношение к колледжу; Томми решил, что не время играть в футбол, когда мать с отцом не знают, где достать денег на обед. Если приходится заниматься настоящей работой, то он и учиться будет по-настоящему и посмотрит, что можно извлечь из учебы в колледже.

LIX

Преуспевающие и самодовольные молодые супруги-Джон Крок Шатт с женой-вот уже три года жил и в своем двухэтажном доме из желтого кирпича, с кафельными ванными, паровым отоплением и с детской на двоих детей. Они обязались выплачивать за дом семьдесят пять долларов ежемесячно плюс проценты, и это был один из тех "мичиганских земельных договоров", по которым продавец сохраняет за собой право на проданную собственность, пока не будет выплачен последний взнос. И вот как раз, когда Аннабел готовилась к приему гостей, ее муж получил извещение о том, что Фордовская автомобильная компания больше не нуждается в его квалифицированных услугах.

Безумный страх охватил их. У них почти не было наличных денег. Они не могли рассчитывать на помощь отца Аннабел, который потерпел большие убытки на бирже. Они могли занять немного под /;ml; полис Джона, но этого было недостаточно. Они должны были ежемесячно вносить около ста шестидесяти долларов в погашение платежей в рассрочку и процентов за дом, мебель и новый форд модели А.

Джон делал отчаянные усилия, пытаясь найти какое-нибудь место. Он уже не искал работы по специальности; он готов был принять любое предложение и при этом условии получил работу в том же цехе завода Ривер-Руж, откуда был уволен. Он выполнял почти ту же работу, только вместо ежемесячных трехсот двадцати пяти долларов он стал получать шестидолларовый минимум,-Генри успел за это время снизить минимум заработной платы, и завод работал только по понедельникам, вторникам и средам. Восемнадцать долларов в неделю!

Молодые супруги не имели никакой возможности погасить всю свою задолженность. Им пришлось отказаться от дома, за который они выплатили около трех тысяч восьмисот долларов, им пришлось расстаться с мебелью, с новым электрическим холодильником и с новым автомобилем, купленным для Аннабел,-у Джона осталась старая машина, она была нужна ему, чтобы ездить на работу. Им пришлось переехать с небольшим скарбом в одну половину двухквартирного дома в отвратительный рабочий квартал, куда Аннабел не могла пригласить никого из своих друзей. Вместо того чтобы играть с гостями в бридж, ей пришлось скрести половицы и вытирать носы двум своим ребятишкам. Джон вернулся в обстановку, в которой родился, в рабочую среду.

Есть жестокая поговорка, которая гласит, что, когда нищета входит в дверь, любовь вылетает в окно; и, по-видимому, она была приложима к данному случаю. Аннабел, которая так решительно сражалась, стремясь утвердить общественное положение своего мужа, теперь обратила свою неистощимую энергию на то, чтобы обвинить его во всем. Она слишком плохо разбиралась в делах, чтобы обвинять социальную систему, поэтому она ругала тех, кто был у нее на глазах, и главным образом злобилась на то, что муж давал деньги своим родителям. Она решила позаботиться о том, чтобы милые родственнички не получили больше ни гроша. Пусть их красавец футболист пойдет поработает! Пусть они подоят своего контрабандиста и бандита!

Аннабел знала все про Генри Шатта, потому что он опять попал в тюрьму и в газетах появился его портрет. Он обвинялся в каких-то темных делишках в предвыборной кампании-запугивал избирателей, говорилось в газете. Как это ни странно, он работал в пользу кандидата, которого поддерживал Генри Форд и которому будто бы Фордовская компания оказывала денежную помощь. Что бы это могло значить?

Аннабел этого не знала и знать не хотела, потому что она восстала и на великого властелина Дирборна. Он может одурачить Шаттов, но ее он не проведет. Бесцеремонное увольнение Джона было всего-навсего подлым трюком, чтобы с невинным видом снизить ему жалованье. Этот трюк применялся по всему заводу; Аннабел не раз слыхала об этом, а недавно родной отец признался ей, что это правда, что ему велено так поступать. О, конечно, крупных капиталистов, таких, как Генри, ни капельки не интересуют деньги, они работают лишь ради удовольствия снабжать людей хорошими автомобилями. "Меня тошнит от него",-говорила Аннабел, лексикон которой не отличался изысканностью, когда она злилась.

LX

У автомобильного короля были свои заботы. Когда-то он мог хвастать тем, что ни у кого в Америке нет таких доходов, как у него, а теперь ему приходилось хвастать тем, что никто не терпит таких убытков. В 1924, 1925 и 1926 годах он получал свыше ста миллионов долларов чистой прибыли в год. На реконструкции завода он потерял шестьдесят миллионов в 1927 году и столько же в следующем. Но в 1929 году новая модель А принесла ему шестьдесят миллионов прибыли. В 1930 году ему удалось путем массового увольнения рабочих и усиления эксплуатации избежать влияния кризиса и снова нажить шестьдесят миллионов. Но в 1931 году ничто не могло предохранить его от нарастающей волны бедствия; Фордовская автомобильная компания потеряла пятьдесят три миллиона долларов, а в следующем году она потеряла семьдесят пять миллионов.

Об этом красноречиво говорила сводка продажи фордовских автомобилей. В последние три года существования старой модели Т Генри продавал около двух миллионов автомобилей в год. Он продал почти два миллиона модели А в 1929 году. Но в следующем году сбыт его автомобилей упал до полутора миллионов. В 1931 году он перестал сообщать о количестве выпускаемых машин, но было известно, что сбыт его легковых автомобилей сократился почти до полумиллиона.

Генри, разумеется, легче было выдержать нажим, чем кому бы то ни было из промышленников Соединенных Штатов, потому что у него был запас наличности в триста миллионов долларов. Но сколько продлится кризис? Генри честно поддерживал Герберта, когда тот проповедовал "доверие", но в глубине души он знал, что ни он, ни Герберт не имеют ни малейшего представления о завтрашнем дне. Держись за свои денежки!

Особенно восстанавливало Детройт против Генри Форда не то, что он выжимал все соки из рабочих и, не задумываясь, выбрасывал их на улицу, а лицемерие, с которым он это делал. Валяй жми и спасай, если можешь, свою шкуру, но, ради бога, не строй из себя благодетеля! Довольно ханжеской болтовни в газетах! Довольно лживых заявлений о том, что ты делаешь и что намерен сделать!

Генри хотел, чтобы люди верили, что хорошие времена возвращаются, это придало бы им уверенность и они снова стали бы покупать автомобили. Ну что ж, это уловка торгашей, которой пользуется каждый американский промышленник всякий раз, как выступает с речью. Но честно ли было со стороны Генри объявлять, что ввиду превосходного качества его новых моделей и уверенности в увеличении сбыта он набирает десять, двадцать тысяч новых рабочих? Расписать об этом в газетах, чтобы толпы голодных безработных из очередей за обедом и в ночлежку хлынули в Ривер-Руж! Многие приезжали в зимнюю стужу на товарных платформах, а когда они добирались до ворот завода, их встречала банда молодцов из фабричной охраны с дубинками в руках и револьверами на боку. Они не пропускали никого, кто не имел табеля, и отгоняли безработных ударами дубинок, а если их собиралось слишком много, поливали ледяной водой из сверхмощных брандспойтов. Странный, надо сказать, результат чрезвычайной популярности, если приходится отгонять от себя людей с помощью завзятых бандитов!




К предыдущей главеОглавлениеК следующей главе


Сайт управляется системой uCoz